Фото, отзывы и рассказы участников

Из перуанского дневника

«Почему это Перу вызывает такой интерес у иностранцев?» «Перу страна, которую никто не понимает. А непонятное больше всего притягивает». Марио Варгас Льоса. Литума в Андах.

Путешествия — и это я понял давно — помогают понять не столько страны и людей в них живущих, сколько, прежде всего, себя самого. Ведь за какие-нибудь две-три недели вряд ли можно глубоко прочувствовать незнакомую землю и ее обитателей; в себе же путешествие предоставляет шанс увидеть нечто новое, доселе неведомое. Этому способствуют новые обстоятельства жизни во время таких поездок (ведь каждая из них — это своего рода микрожизнь).

Речь, конечно, идет не о простой туристической поездке («посмотрите направо, посмотрите налево») — во время подобного тура вряд ли можно рассчитывать на какие-либо откровения. Открытие себя возможно во время путешествия, важным элементом которого является преодоление. Это-то преодоление и открывает путь к самому себе.

Некоторые умные люди не ставят равенства между понятиями «туризм» и «путешествие», и в этом с ними нельзя не согласиться. Считается, что путешественник отправляется в путь за неизведанным, неизвестным, турист же, все больше и больше вытесняющий путешественника, в большей степени идет по проторенному, изведанному пути. К тому же туристу свойственна большая схематичность осмотра, поверхностность впечатления. (В современном английском языке есть даже такое шуточное определение туриста: «rubber neck» — «резиновая шея»). Собственно лучше не скажешь, чем Честертон по этому поводу: «Путешественник видит то, что он видит; турист видит то, что он приехал посмотреть». И все же и путешественника, и туриста в путь тянет одно: любопытство. «А вдруг в следующий раз я увижу нечто из ряда вон выходящее!» И еще почему-то в этой связи «всплывают» из памяти стихи Бродского, знавшего толк в одиссеях: «Поехать к морю в не сезон, помимо матерьяльных выгод, имеет тот еще резон, что это временный, но выход за скобки года…»

Добавлю: за скобки проблем. Насколько я заметил, в путешествия (особенно имеющие экстремальный характер) люди чаще всего окунаются не от хорошей жизни. Хлебнув по первое число в таких поездках, люди возвращаются с чувством удовлетворения. Домашние проблемы, хоть на время, но отступают, вытесненные трудностями путешествия.

Для одних путешествие — некое «переливание крови», «терапия тела», для других — «терапия души». Впрочем, чаще всего происходит «терапия» и того, и другого.

Путешествие — это выход за пределы, побег из буден, быта в стихию возвышенного — именно с таким чувством я каждый раз отправляюсь в путешествие.

В путешествии я молод, если только другие не напоминают мне о возрасте.

Я давно заметил, что в путешествии подсознание работает на полную мощность. Временами оно сильнее сознания, иногда даже отрицает его. И в памяти еще долго после поездки остаются эти подсознательные ощущения, подчас вовсе не имеющие отношения к реальной действительности.

Есть еще одно старое слово, определяющее путешествующего — «странник». Наверно, в чистом виде странники уже перевелись или эволюционировали в бомжей. Странник ближе всего к путешественнику, к туристу же никакого отношения не имеет. Странник — одиночка, он странен, чудаковат, вечно в пути (в отличие от путешественника, который отправляется в дорогу лишь время от времени); он — бездомный проходимец, скиталец, путник сам по себе. Вот уж, кем бы мне не хотелось быть!

Турист — путешественник — паломник — странник — изгнанник — пять разных ракурса видения мира.

Что же касается меня, то иногда я бывал в роли путешественника, иногда — туриста, что, впрочем, не столь важно для этих заметок. Странником и изгнанником я, к счастью, никогда не был.

Предвкушение, вкушение, послевкусие путешествия. Из всего этого состоит мой дневник.

Предвкушение — самое сладостное состояние во всем многообразном процессе, имя которому путешествие. Собственно оно, предвкушение, — это мечта, уютное воображение, «воздушные замки», эдакое безе в шоколаде. Состояние это бездельно, не требует никаких усилий, ведь до сборов и отъезда еще далеко. Ты еще не сконцентрирован, не напряжен, расслаблен и, кажется, что тебе подвластны любые расстояния и трудности. Еще есть время лениво перелистывать энциклопедии, справочники и путеводители, и мысленно (пока еще мысленно) бродить по чужеземным весям.

Нас девять человек. Все мы разные, можно сказать, случайные друг для друга люди. Разброс наших возрастов впечатляющ — от 23 до 69 (внуки путешествуют со своими бабушками и дедушками), у нас разные профессии, разные пристрастия, разные судьбы и, конечно, разные характеры. Неодинаковые причины побудили нас отправиться в этот путь: одних — любопытство людей, объездивших почти весь мир и пожелавших «на закуску» вкусить перуанской экзотики, других — этнографические «лакомства» здешних мест, третьих — фауна и флора Амазонки, четвертых — захватывающая история Инкского государства, пятых — желание проверить себя в экстремальных ситуациях, подальше уехать от домашних проблем, пятых…

Но все различия нам не мешают, иногда даже помогают, ибо мы дополняем друг друга, во всяком случае, мне так кажется. На время путешествия мы одно целое, одна группа.

Важным, если не основным сплачивающим началом, служит Олег Орландо — наш гид, переводчик, руководитель, наставник, гуру. Он поможет, посоветует, подскажет, разъяснит, предостережет, излечит, утешит, успокоит, развеселит. С ним как за каменной стеной. Он мудр, он чуток, он на страже. Он наше все.

В наши дни нередко встречаешь заядлого туриста или путешественника, пускающегося в новое зарубежное странствие с одной единственной целью — убедиться, что везде все одинаково, или, точнее, почти одинаково. Иногда я согласен с таким выводом, иногда нет. Все действительно очень похоже, и, кстати, Перу и вообще Южная Америка, во многом похожи на Россию (об этом я как-нибудь расскажу попозже). И все же столько всего разного… Если все было бы одинаково, едино, не было бы и тех коллекций впечатлений, которые каждый из путешествующих бережно вынес из своих поездок.

Южная Америка — континент сугубо сюрреалистический. Впрочем, и в жизни России — этой сверхстране, сюрреализма всегда было в избытке.

«Нереальность», — вот то слово, которое, наверно, чаще всего произносим мы в Перу. Кто-то вспоминает фотографии лунного пейзажа, кто-то фантастические рисунки на манер Босха, кто-то еще что-то в этом роде… У меня же, книжного червя, чаще всего всплывают куски из романов великих латиноамериканцев: Борхеса, Маркеса, Кортасара, Льосы; находясь здесь, в Перу — не важно, в горах, сельве, или пустыне — понимаешь, что именно нереальность окружающего, точнее сказать, гармоничное соединение реального и нереального, и заставляет их писать именно так, как они пишут. «Писать» даже может быть не совсем то слово, скорее «шаманить», «колдовать» со словом, вводя читателя в некое наркотическое состояние.

Мы все, россияне, используя слова Бродского, «жертвы географии». Вот и я люблю все широкое, грандиозное, могучее. И в столицы империй я тоже очень люблю приезжать. Ведь и перуанская Куска — центр бывшей инкской империи, от которой, правда, мало чего осталось. Но имперский дух продолжает по сей день витать над Священной долиной Куско и, конечно, над умопомрачительной Мачу-Пикчу. Так что и с этой точки зрения я вполне счастлив, что повидал империю, хотя и слава ее осталась в далекой истории.

Есть такой научный термин «психогеография». Его определяют как изучение точных эффектов географической среды и влияние этой среды на отдельного (а, может быть, и не только отдельного) человека. Наука эта, в моем понимании, изучает то, как место действия сменяется действием места. То, что место «действует», я убеждался повсюду, где бы ни был. Сильнейшее энергетическое влияние перуанских сельвы и сьерры, да и пустыни Наска с ее загадочными письменами, думаю, ощутили все побывавшие в этих краях.

Перу — это иной мир, иная планета. Это то, чем была Земля тысячи лет назад, и здешний люд сохранил свою естественную, первозданную природу, разве что кое-кто из них одел на себя современный наряд. Поэтому здесь иной взгляд на мир, иные взаимоотношения, иные ценности.

В отличие от Европы, где в камне застыла история, в каменном Перу застыла вечность.

В школе на уроках географии, помню, особенно плохо запоминались столицы южноамериканских государств. Рио-де-Жанейро и Буэнос-Айрес еще так сяк, более или менее, а вот Кито, Лима, Каракас, Асунсьон и Ла-Пас — никак. И зачем их нужно запоминать, размышлял я, кому это нужно, если я все равно там никогда не буду. И вот на тебе, Лима…

Вот те эпитеты, относящиеся к Лиме, которые приходили в голову, когда мы три раза за время путешествия, приезжали в столицу Перу: загадочная, таинственная, сумрачная, суровая, зловещая (ночь), флегматичная, насупленная, невыразительная, рваная (день). Каждый раз город предстает совершенно иным.

Иногда, впрочем, Лима кажется изящной, особенно в центре, на площади Пласа де-Армас, среди резных изысканных балконов, розовых садов, большого фонтана и чувственных красавиц. Похоже, в современном Перу еще сохранились тападас (о них я читал накануне поездки) — необыкновенно страстные женщины-метиски из высшего общества. Они не без успеха соперничали с испанскими красотками. Тападас (было это век-полтра тому назад) носили очень узкие юбки для того, чтобы подчеркнуть пышные, аппетитные бедра, они оголяли плечи и руки, но их лицо, кроме одного глаза, покрывала вуаль. Современники таких роскошных тападос утверждали, что наряд настолько видоизменял женщин, что мужчины не могли узнать собственных жен и флиртовали с ними на улице. Воображение легко дорисовывает «последствия» такой женской моды.

Воображение разыгрывалось и у меня во время хождений по улицам Лимы, ибо мне на каждом шагу мерещились современные тападос, правда, уже без вуали на лице.

Если уж речь зашла о роскошных женщинах Лимы, то невозможно не вспомнить всемирно известную историю любви, вдохновлявшую великих писать о себе. Именно площадь Пласа де-Армас почему-то побуждала меня припоминать давно позабытые оперу Верди и оперетту Оффенбаха с одинаковым названием «Перрикола», хотя, надо думать, трогательная и жаркая любовь юной танцовщицы Перриколы и престарелого вице-короля Микаэла, разворачивалась в гораздо более замкнутом пространстве, нежели обширная городская площадь.

Театр, где танцевала Перрикола, мы, к сожалению, лишь только мельком видели из окна автобуса. Чтобы закончить историю с Перриколой, следует сказать, что ничем хорошим она, конечно, не закончилась. От опер, и особенно опер Верди, бесполезно ожидать счастливого конца. (Впрочем, и в жизни любовь крайне редко имеет шансы на успех, но это уже совсем другая тема). Влюбленный по уши вице-король построил Перриколе в Лиме особняк, подарил золотую карету, усыновил ребенка. В общем, мужик совсем потерял голову. Но хоть был этот Микаэль вице-королем, но, видать, и он был человеком подневольным. В разгар своей необыкновенной любви получил он приказ, в котором более высокое начальство в лице испанского короля отзывало его в Испанию. Так и закончилась, насколько я помню, эта история.

В названии оперы и оперетты фигурирует прозвище «сучка-полукровка», которым как-то разъяренный ревнивый вице-король обозвал свою возлюбленную. По-испански это звучит «перра кола», но вице-король был беззубым и говорил с сильным каталонским акцентом, а потому исказил произношение. Лима, кажется, и сейчас переполнена такими «перриколами».

В городе, в фешенебельном районе Мирафлорес, явственно слышится тихое хрипение волн. А чуть подальше из гигантской туши пустыни как изглоданные, иссохшие кости, торчат горы.

Здесь все имеет душу, здесь всем управляют духи. Заповедный край язычества.

В Перу даже самым воинственным атеистам нетрудно поверить в духов — хранителей всего на свете. Их следует всегда и везде ублажать.

Причем ублажать любых духов, ибо нет среди них хороших или плохих. Все духи выполняют важную работу, какая бы она ни была, созидательная или разрушительная. Ведь созидание и разрушение всегда ходят вместе.

Власть духов здесь ощущаешь повсюду. Поначалу мы не ощущаем логику их действий и воздействия на нас. Но потом постепенно все проясняется. Так, они чудесным образом уберегли нас, трех немолодых участников экспедиции, от церемонии уаяски, о чем я, по правде говоря, в первый момент немного жалел, однако, поговорив с теми, кто испытал стресс, связанный с ее приемом, понял, что духи уберегли меня (я даже знаю конкретно имя одного из духов, который меня уберег — дух гор Апу) от непредсказуемых последствий приема этого «зелья». И это один лишь пример. Сила московских духов, мало выразительных, чахлых, в Перу быстро ослабевает или иссякает вовсе, уступая место местным, сильным, крепким, не ослабленным научно-техническим прогрессом. К ним здесь проникаешь особым уважением и испытываешь глубокий пиетет.

В Перу понимаешь, почему инки более всего обожествляли Солнце. Оно ярко светит, печет, обжигает все вокруг. Оно царствует над всей живой и неживой природой.

В стране две ярко выраженные культуры — национальная и европейская. Но христианские и языческие догмы и обряды здесь мирно и органично сосуществуют.

Недаром молитвы древних индейцев напоминают христианские молитвы.

Здесь можно столкнуться с такой необычной картиной: человек стоит у развалин храма инков где-нибудь в Куско и осеняет себя христианским крестом.

Религия и магия в Перу не то, что не противоречат друг другу, а тесно переплетены между собой, часто дополняя друг друга. Можно сказать, что магия стала некой прикладной формой религии и применяется на практике как естественное и необходимое продолжение повседневной жизни. Такое соединение вполне соответствует характеру индейцев, возвышенному и одновременно прагматичному.

Современный индеец не позволяет себе ругаться и богохульствовать не столько по природе своей кротости, но, главным образом, потому, что он впитал с молоком матери знание о том, что все вокруг наполнено духами, которые могут его покарать.

Может быть, по той же самой причине в большинстве перуанских семей царит мир и согласие.

Не знаю, насколько правомерно такое сравнение, но нынешний андский индеец — потомок инков, напоминает европейского средневекового человека, сверявшего каждый свой шаг с Богом; он всегда опасался, угодно ли Богу то или иное его действие. Так же и индеец находится в напряженном состоянии, постоянно опасаясь кары духов, бдительно отслеживая, как то или иное его действие может повлиять на его дальнейшую жизнь.

Шаманы здесь заменяют всех и вся: иногда они посредники между духами и людьми, иногда врачи, адвокаты, учителя и много кто еще.

У андских индейцев нечетные дни считаются женскими, четные — мужскими. Теперь я понимаю, почему мне больше везет в нечетные дни.

Особенно таинственны и жестоки здесь горы, а небо окрашено в неестественно фиолетовые тона.

Видимо, у индейцев Анд врожденный вкус. Простые, безграмотные люди лепят изысканные сосуды, рисуют удивительные картины, наносят искуснейший орнамент на ткань…

Индейцы никогда не спешат. Они все делают медленно, заторможено, а потому и расчетливо (есть время, чтобы обмозговать). Они никогда не галдят на рынке, не ругаются, не собачатся. Чаще всего торговля идет молчаливо.

Несмотря на обычное для рынков столпотворение, здесь не наблюдается суеты, люди говорят приглушенно, чуть слышно, так что негромкий гомон толпы не способен заглушить цоканья копыт лам и альпак.

Непосредственность и лукавство здесь соседствуют друг с другом, и потому иной раз кажется, что непосредственность деланная, искусственная, и существует лишь для того, чтобы скрыть лукавство. Но при более близком знакомстве с местным населением понимаешь, что это совсем не так. И непосредственность натуральная, и лукавство тоже. Просто такие люди, такие нравы, и все тут.

Похоже, что перуанцы всегда чем-то озабочены, удручены, они в массе своей выглядят печальными или меланхоличными. Наверно печальная перуанская земля передала людям свою застывшую в истории меланхолию. Такими, впрочем, здесь были люди с незапамятных времен. В их родном языке кечуа есть множество слов, описывающих все нюансы этого подавленного состояния.

Язык кечуа, на котором здесь говорят простые андские индейцы, — гортанный, взрывной и очень образный. Эта образность какая-то трогательно детская, даже ясельная. Так, на кечуа «ребенок» — «уа-уа», а «страдание» выражается жалобным «алау».

Мы слышали этот язык повсюду в горах, мы внимали ему много часов подряд из уст колоритной необъятных размеров шаманки, сидевшей и ворожившей перед нами на большой подушке. То был обряд жертвоприношений. Жертвоприношения были, к счастью, не человеческие. Они носили некий символический характер. Жертвоприношение органично сочеталось с гаданием, причем коллективным. Мы долго жевали листья коки — основной инструмент в системе всего ритуала, — следили за ловкими движениями рук шаманки, переливавшей цветную жидкость из одного сосуда в другой, пересыпавшей какие-то порошки и перекладывавшей некие растения с места на место. В конце концов, шаманка пришла к утешительному для нас выводу, что все наши желания, которые мы троекратно шепотом произносили, держа перед собой листья коки, сбудутся.

К двум часам ночи ритуал закончился и мы в меланхолическом, чисто перуанском настроении, отправились спать.

Лица людей здесь многозначительны и загадочны. Кажется, они ведают нечто такое, что другим не дано знать. На этих лицах лежит печать какого-то потустороннего знания.

Но иногда создается впечатление, что народ просто устал от жизни.

Африканские танцы — чувственны, арабские и испанские — эротичны, русские — лиричны, аргентинские — философичны; что же касается танцев инкских индейцев, то они показались мне монотонными и заторможенными. В этих танцах есть нечто магическое, гипнотическое, сновидческое.

В Андах все такое потустороннее, сомнамбулическое. И ленивец, можно сказать, здесь самый типичный представитель местной флоры. Он ведь не от природы такой замедленный, он такой от того, что днями и ночами потребляет наркотические листья эвкалипта, растущие на вершине этих деревьев.

Перуанцы народ южный, но тихий.

… Индейская хижина на сваях в сельве. Муж, жена и шестеро детей, все мальчишки, мал-мала-меньше. За вечер, ночь и утро, проведенные в хижине, мы не слышали от этого выводка ни единого звука, никто не нарушал тишины джунглей: не ломал деревьев, не плакал, не кричал, не канючил, не требовал чего-нибудь от родителей, не свистел в свисток, не бил в барабан. Дети (все) либо тихо играли в маленькую, без четырех колес машинку (она, судя по ее виду, служила верой и правдой не одному поколению детей), либо во все глаза смотрели на нас, белесую невидаль, непонятно каким образом забредшую в их края, Буквально все дети, встречавшиеся нам по пути, казались молчаливыми, небуйными.

Фоторассказ, часть 2

Спим под накомарной сеткой, как в люльке, вспоминаем детство золотое. Кругом сельва, с ней мы сливаемся душой и телом. А кругом москиты, злые как крокодилы, терзающие ту же родную душу, и то же родное тело.

Для нас три индейца олицетворяют сельву:
Вальтер — сын вождя племени бора, персонаж романов Фенимора Купера, человек-локатор, всевидящий и всеслышащий, чуткий ко всему вокруг, улавливающий тончащие нюансы происходящего, неспешно, но точно оценивающий человеческую натуру и ее повадки, присутствующий и отсутствующий одновременно (эту особенность четко отражают все его фотографии), поглощенный в какие-то лишь ему доступные мысли и переживания.

Нико — сын шамана, также как и Вальтер сопровождавший нас в течение четырех дней; в отличие от сына вождя, более земной и материальный, ловкий, затаенный, человек с глубоко запрятанной хитрецой.

Андреас — ловец зверей, человек-зверь с маленькими неспокойными глазами, ухватистый, сгусток силы и энергии, готовый в любой момент к прыжку.

Судя по именам индейцев, и не только тех, с кем мы общались, в последние десятилетия у индейцев модным стало детям давать американские имена.

Здесь, в Амазонии, много медных, застывших, не имеющих выражения лиц.

Немало добросердечно полных перуанок.

Волосы у перуанцев иссиня-черные, даже у глубоких стариков. И никаких лысин. Может быть, климат тому причина, может быть, чрезмерное потребление коки… Очевидно, следуя древней традиции, местные мужчины, как правило, не имеют бород.

Особенно красивы волосы, конечно, у перуанок. Ведь с древних времен именно волосы служили здесь критерием красоты женщины.

Приезжего поражает пассивность, отсутствие деятельного начала, энергетики у этих людей. Леность, пассивность всецело властвуют на этой земле. И это несмотря на то, что в инкские времена леность наказывалась смертной казнью. Главной ценностью здесь считались не деньги, а работа. Другого общества, так кардинально боровшегося с ленью, история не знает. И тем не менее… Видимо, с природой борьба бесполезна.

Глядя на потомков древних инков, нетрудно заметить, что покорность — одна из характернейших черт этих людей. Наверно, эта покорность сыграла не последнюю роль в том, что испанцы так быстро и легко завоевали некогда мощнейшую в Южной Америке цивилизацию.

Впрочем, пассивность здесь внедрялась еще со времен инков. Государство инков, как известно, было тоталитарным в наивысшей степени. Буквально любое действие простого человека здесь было регламентировано. Несчастный инка (впрочем, может быть, он вовсе и не ощущал себя несчастным) был опутан целым рядом обязательств, невыполнение многих из них каралось смертью. Даже супружество вменялось в обязанность. Уклониться от него было невозможно. Империя, по сути, была фабрикой по производству людей — нечто напоминающее древний социализм.

Верховный Инка, эдакий инкский Сталин, проявлял отцовскую заботу о всех и каждом в своем отечестве: о детях, стариках, инвалидах, ритуализировав каждый шаг простого человека, которому не надо было ломать голову над решением каких бы то ни было проблем. Инка жил бездумным и безропотным человеком. В стране царил четкий, отлаженный, как часовой механизм, порядок, не допускавший, конечно, и тени возражения, непокорности, оппозиции. Атмосферу, царившую в инкской империи, один историк выразил так: «Гнетущая монотонность и всеподавляющаяя печаль».

Не мудрено, что такая система породила человека послушного, податливого, приниженного.

Даже попрошайки здесь неназойливы. Они просят как-то вяло, флегматично, нехотя.

Падение империи инков содержит весьма важный урок для потомков, хотя они, эти потомки, как свидетельствует история, крайне редко усваивают такие уроки. Чувство превосходства, непобедимости, самодовольство, присущее всем без исключения вождям империй, сыграли злую шутку в печальной судьбе инков. Именно эта беспечная самоуверенность позволила небольшой испанской банде во главе с Франсиско Писарро за короткий срок уничтожить могущественную империю.

И, между прочим, странную цивилизацию. Такой не похожей на другие, пожалуй, никогда не было на Земле. Ведь она смогла достигнуть выдающихся достижений без железа, колеса и письменности. (Узелковое письмо можно назвать письмом в нашем понимании лишь условно).

Чтобы проникнуться сельвой Амазонки, нужно попробовать — если это удастся — возвыситься над обыкновенными человеческими чувствами, ибо она выше человеческого понимания.

Шум и движение — вот на что обращаешь внимание, находясь рядом с этой величайшей рекой мира. Один из героев Варгаса Льосы из «Зеленого дома» так говорит об Амазонке: Она «вроде женщины с горячей кровью — не лежит спокойно. Здесь все движется с места на место — реки, животные, деревья».

Этот образ — «Женщина-Река» — как нельзя лучше подходил к нашей поварихе, готовившей нам как раз на берегах Амазонки экзотическую индейскую пищу. Олицетворением Амазонки для многих из нас стала именно она, реальная женщина, вполне способная конкурировать с самыми красивыми женщинами мира. Великая южноамериканская река теперь всегда будет ассоциироваться с печальными, чуть раскосыми, необычайной глубины глазами этой женщины.

«Женщина-Река», как и наша повариха, должна быть крепкой, сочной, будоражащей мужскую кровь самка. Она не может быть худосочной немощью, белоручкой, и тем более девственницей. Ведь девственность никогда в этих краях не считалась достоинством, не считается она таковой и сейчас. Нередко, рассказывают, перуанский муж упрекает жену за то, что у нее до свадьбы не было любовников. Отсутствие любовников до свадьбы явный недостаток девушки, признак ее ущербности в глазах местных мужчин.

В сельве резко чувствуешь одиночество, даже если ты не один.

Знают ли люди, населяющие сельву, эти дети природы, как называется страна, в которой они живут?! Вряд ли.

Таких уголков на Земле сохранилось совсем уже мало. Здесь, в Перу, еще остается множество тайн, глубоко запрятанных в непроходимых топях этого знойного, пропитанного влагой и протянувшегося до бесконечности ядовито-зеленого леса.

Восторг и страх сопровождают того, кто впервые вступил в эту непроходимую громаду. Она подавляет, покоряет и восторгает одновременно. Здесь все странно, незнакомо, непонятно; все кажется недружелюбным, смертоносным; любое растение, любое живое существо поражает размерами, необычной расцветкой. Ночь, не плавно опускающаяся на землю, как в наших краях, а внезапно падающая на сельву, заставляет сердце учащенно биться от оторопи и удивления.

Но главное в ночной сельве — звуки. Дневные звуки не столь густы, не столь пронзительны. Ночь раскрепощает. Ночь включает все живое, придает звукам стереофоничность. В первый момент хочется зажать уши, так громки и выпуклы эти звуки. Потом, наоборот, поддаешься их чарам и не можешь оторваться от этой сладостной симфонии: от гудения, уханья, пения, свиста, гуканья, рыка, бульканья и невесть чего другого, издаваемого неведомыми птицами и зверями. Какая-то птица выразительно высказывается мужским бесстрастным голосом, явственно называя по порядку испанские цифры: «онсе», «досе», «тресе», «каторсе»… Другая — заливается детским плачем, третья — чихает, четвертая — сморкается, пятая — беззаботно хихикает… И так полночи как завороженный вслушиваешься в эту безумную какофонию, пока густая лава сна после тяжелого и душного дня не накроет тебя и вырвет из-под власти звука.

Вальтер любит рассказывать о своем племени. Он прекрасный рассказчик, его речь плавна, хотя и несколько монотонна. Если не смотришь на него, то, кажется, он говорит, раскачиваясь, с закрытыми глазами, но, нет, он, как обычно, прям, глаза широко открыты, но сущность его как бы отсутствует, присутствует лишь оболочка. Он — превосходный знаток истории племени бора, бесконечного множества легенд и сказаний, в которых вымысел от правды невозможно отличить. Он — подлинный певец, почти Гомер своего небольшого племени, чья история уходит в далекое прошлое, из которого он извлекает наиболее пикантные истории, наверно, для того, чтобы понравиться нам. Вальтер рассказывает эти истории, видимо, достаточно часто, а потому уже усвоил, что так называемому цивилизованному человеку больше всего по душе истории пикантного характера, в которых рассказывается об интимной жизни его предков. Он заранее знает, какого рода вопросы ему будут задавать, а потому с места в карьер рассказывает о четырех женах своего дедушки, имевшего от них пятьдесят детей, о его несравненной силе в постели в сто четыре года, когда он с избытком мог удовлетворять всех своих жен, о престарелом дядюшке, скончавшемся в возрасте девяноста семи лет, но имевшем такой крепкий половой орган, который даже после смерти его владельца никак не хотел ложиться; — ничего не поделаешь, пришлось бедолагу привязывать к животу, и т. д. и т. п. 

Надвигается ночь, все небо в звездах, других, незнакомых — ведь небо для нас перевернулось в этом полушарии. Наша лодка бесшумно скользит по реке, сельва наполнена густым пьянящим звуком, — птичьи и звериные голоса сливаются в один, удивительней и сладостней которого нет на свете, во всяком случае, так кажется в эту минуту. Но, похоже, мы плохо воспитали в себе чувство прекрасного, и вот уже гвалт наших человечьих голосов перекрывает голоса сельвы, и недопетая песня обрывается…

На фоне бездонного звездного неба над Амазонкой и непроходимой сельвы легко видится контраст между первобытным (конечно, с поправками), естественным человеком — его воплощает сын вождя бора — и так называемым цивилизованным, образованным человеком — его олицетворяем мы все, сидящие в лодке. Контраст велик, и сравнение явно не в нашу пользу.

Ламы, альпаки, викуньи, пасущиеся в горах Анд, напоминают местных женщин, неторопливых, вальяжных, диких и гордых. У лам большие влажные глаза и бесстыдный взгляд. Они безропотны, безотказны и молчаливы — почти женский идеал в глазах многих мужчин. Как многие женщины, лама обладает изумительной пластической способностью приспосабливаться к различным обстоятельствам. Она изящна, элегантна, изысканна, кроме того, у нее своеобразная вихляющая походка, чем-то напоминающая походку доступной женщины. Мужчина, конечно же, не мог не воспользоваться природной покорностью женщины и ламы, заставив их служить ему в качестве вьючных животных.

Человек и лама — как похожи они друг на друга. Оба задумчивы, медлительны и степенны. Они рядом, можно сказать, нога в ногу, шествуют по дорогам бытия. В Перу легко понять и поверить в легенду, в которой лама сама первая начала молиться и привела человека к вере.

Очень кстати образовалось несколько дней передышки. За время путешествия накопилась усталость. Идти никуда не хочется, да и не надо. Сегодня — пустой день, экскурсий нет. Самое время поразмыслить на досуге. Сижу в гостинице бывшей столицы инкского государства Куско. Когда-то на этом месте, возможно, стояли мощные укрепления. Страна была богата и сильна, ее боялись соседи, не в пример нынешней ее наследнице. Сейчас Перу — мировая периферия, впрочем, как и Россия. Мысли скачут от Перу к России, от России к Перу. Любопытно. Начинаю мысленно отмечать, что родственного между двумя далекими, почти как Луна от Земли, государствами.

Получается такой набор общего:

1. Традиционные ценности, тянущие страны назад, препятствующие их развитию (я не ставлю знак «плюс» или «минус», определяя прогресс, я просто констатирую). У нас православие византийского варианта, у них иберийское наследие с католической нетерпимостью. Для обеих регионов характерны лень, пассивность, инертность, отсутствие рационального, прагматичного и т.д.

2. Язычество и христианство обеих народов находятся в неразрывной связи.

3. Авторитарная ментальность, слабо признающая законность и демократические ценности.

4. Лояльность и здесь и там редко выходит за рамки узкого круга родственников и знакомых.

5. Извечные воровство и коррупция.

6. Коррумпированность не только снизу, но и сверху, включая армию и полицию.

7. Традиция вождизма. Склонность к авторитаризму и тоталитаризму.

8. Большая часть денег находится на руках не подлинных предпринимателей, стремящихся внедрить новое, а спекулянтов, предпочитающих вкладывать средства в недвижимость и заботящихся лишь об увеличении своих личных доходов за счет общества. Они скорее похожи не на современных капиталистов, а на вроде бы ушедших в прошлое феодалов.

9. Значительная часть интеллигенции и в России, и в Перу придерживается антизападной, антиамериканской, антирыночной ориентации. Множество высших учебных заведений обеих стран остается прибежищем архаичных представлений об обществе и экономике, рассадником бесконечно устаревших идей.

10. Как в российском, так и перуанском обществе остается сильным влияние воинствующих, р-р-революционно левых. Список можно было бы продолжать и продолжать, так же как конкретизировать отмеченные пункты, но писать расхотелось. Дома на досуге успею порассуждать на эти далекие от моей нынешней повседневности темы. Тем более, захотелось спать.

И еще я думал вот о чем в той гостинице: Президент-инородец! Где такое видано, где такое слыхано! Ни в одном самом демократическом обществе, даже во Франции, даже в Соединенных Штатах, трудно представить на посту президента, скажем, китайца или японца. Конечно, еще в большей степени такое трудно себе вообразить в родном отечестве. А вот в Перу до самого последнего времени много лет диктаторствовал японец Фухимори. Как такое могло произойти?! Возможно, для этого нужно иметь непривычный для нас склад народного менталитета, в котором бы отсутствовала ксенофобия.

В Куско зализываем раны. Готовимся к новым.

Я думаю, что Верховный Инка, будь он сейчас у власти, наверняка одобрил бы наше путешествие, длиной в сотни, если не тысячи километров. Ведь властелины этих краев сами были чрезвычайно любознательны, часто путешествовали, находясь вдали от своей столицы Куско по несколько месяцев.

Быстрая смена настроения: от полной безысходности к буйной радости, а через день от буйной радости к полнейшей безысходности. Как на качелях. Но в «сухом остатке» — счастье бытия.

В Андах история решительно вытесняется географией. Причем, первая даже не оказывает сколько-нибудь серьезного сопротивления. Ведь нечто подобное можно наблюдать и в России.

В горах, на высоте четыре тысячи метров голова тяжелая, ноги ватные. Ходим как-то наперекосяк, сикось-накось, и ничего не можем с собой поделать. Избегаем резких движений. Стараемся двигаться медленно и плавно, переносим себя с места на место осторожно, как хрустальную вазу. Смотрим на доинкские и инкские развалины как в бреду. Все как в замедленной съемке. Странно смотреть на других, но и сам не лучше, если не хуже.

Дни, и особенно ночи, в Андах вязкие, тягучие, они медленно тянутся как резина, время не спешит, движется в раскачку, как местное население. Время здесь полностью соответствует восточному высказыванию: «Когда Бог создавал время, Он создал его достаточно».

Вошли в автобус местные жители, и воздух наполнился терпким ароматом альпаки.

Затуманенным взором обозреваем многочисленные мужские достоинства в инкском «храме фаллосов» неподалеку от озера Титикака. Храм развлекает приезжих — лишний повод для излюбленных пошлостей, а ведь им, этим фаллосам, поклонялись и поклоняются как символам жизненной силы.

Одной из причин падения могущественной Инкской империи стала неуправляемость огромной территории (знакомая картина!). Похоже, что для всех империй существуют некие оптимальные размеры, становящиеся со временем неуправляемыми.

Как и в былые времена, народ этот и поныне напоминает затерявшуюся в стаде ламу, неукоснительно следующую за своим пастухом.

Здесь, в горах Перу, не бывает южной прохлады рассветов и закатов, в этих краях властвует природный максимализм: либо дневной жар тропического солнца, либо ледяной холод ночи.

Погода — обманщица. Светит жгучее, все испепеляющее солнце. Внезапно налетает тучка, становится пронзительно холодно и жалеешь, что не захватил с собой теплый свитер. Ушла тучка — выглянуло солнце, и теперь жалеешь, что таскаешь за собой свитер, который нужно немедленно снимать, пока не сомлело все тело.

Часто бывают и дожди. Перуанцы, в какой бы части страны они ни жили, редко пользуются зонтиками. Дождь, особенно в пустыне, — благо — зачем же от него закрываться?!

Несмотря на видимую хрупкость, люди в горах очень выносливы, они привыкли жить в условиях сверхвысоты. Адаптация к суровым условиям низких температур и высокогорья привели к появлению выносливой расы. Местный люд буквально бегает бегом по горам, не испытывая усталости. Двое мальчишек 11 и 8 лет рассказывали, что они по несколько раз в день спускаются с горы в школу и поднимаются домой вверх. Два часа тратят на подъем и за час сбегают вниз.

О выдержке перуанцев другого рода рассказывала нам одна из знакомых, побывавших как-то в Перу по приглашению. Пожалев несколько лишних солей, она села не в привилегированный, а в обычный переполненный межгородской автобус, перевозивший местный люд из некоего города в Куско. Автобус шел семнадцать часов, и в продолжение всего этого времени ни один из пассажиров не изъявил желания остановить автобус по причине естественной надобности. Когда изнемогшая в конец наша знакомая робко изъявила желание на несколько минут покинуть автобус, она не нашла должного понимания у пассажиров. «Зачем? — говорили они недоуменно. — Когда приедем, тогда и решим свои физиологические потребности».

Этот бесконечный путь в Куско наша знакомая до сих пор вспоминает с ужасом, в то же время она не перестает восхищаться невероятной выдержкой местного населения.

Как можно знать подлинную историю людей, населявших эту горную часть страны! Испанцы постарались уничтожить все, что было в их силах. Кроме того, цензура самих инков еще во времена существования их империи была почище советской. После смерти каждого правителя собирался совет знатных людей и ученых-историков, некогда назначенных покойным правителем при восшествии на престол. Вся эта кампания определяла, какие события, произошедшие во время правления усопшего, необходимо сохранять для потомства, а какие следует забыть. Естественно, все, что представлялось правителю славным, победоносным, возвышенным оставлялось, а все позорное, унизительное, порочащее властелина перечеркивалось и решалось подвергнуть забвению. Думаю, что господа историки нередко позорное превращали в возвышенное. Почему бы и нет?! Такое делалось и не только в те далекие времена, и не только в Перу. После этого верь правителям и их историкам! Об этом я часто думал, внимая рассказам гидов, вдохновенно прославлявших величественную историю Инкского государства.

Если есть на Земле панорама, затмевающая все остальные, то это Мачу-Пикчу.

Когда Бартоломе Руиса, первого испанского навигатора, приплывшего в Перу, спросили мореплаватели, желавшие отправиться по его стопам, как они узнают, что это те самые земли, куда они направляются, Руис ответил: «Когда вы не увидите деревьев, значит вы в Перу». Испанские конкистадоры причалили к берегу и не увидели деревьев. Перуанское побережье — пустыня.

Последний день мы здесь — в пустыне Наска и воочию (не в кино и не на фотографиях) разглядываем гигантский «альбом для рисования», кем-то когда-то оставленный по неизвестной причине. Когда и, главное, кем и зачем, так никто и не знает. Гигантские изображения людей и животных, оставленные здесь гениальными предками, поражает воображение тех, кто отправляется в это далекое и увлекательное путешествие, вот уж воистину, «за тридевять земель».

Мы смотрим на всю эту наскскую фантастику, и каждый из нас хочет себя ущипнуть (может кто-то и щиплет): «Неужели это я?», «Нет, я не сплю, я вижу это все наяву!» Обо всем этом можно писать только междометьями.

В Перу для нас многое впервые: настоящие, не бутафорские джунгли, дикая природа, высоченные горы, неведомое ранее ощущение оторванности от цивилизованного мира, невиданные животные и птицы, бабочки, деревья, цветы, фрукты: неизведанное подстерегает нас на каждом шагу.

Увиденное, услышанное, прочувствованное трудно переварить. Складываем все это в нераспечатанном виде в угол. Дома разберемся.

Послесловие

По прошествии десятка дней после приезда в Москву каждую ночь продолжаю пребывать в Перу. Днем дела, работа, заботы отвлекают от воспоминаний. Ночь — возвращение в сельву, в сьерру, в пустыню. Где-то там по ночам и обитаю. Там и ищите.